Главная Библиотека Николо-Корельский монастырь Современные публикации Шмигельский Л. Г. Перекличка времен

Шмигельский Л. Г.
Перекличка времен

Последнее обновление страницы: 25.08.2014 22:04:17

В 1998 году исполняется 60 лет молодому городу Северодвинску. Молодому, так как что такое 60 лет в Океане Времени? Капля, не более…

Основанный на том месте, где могучая Северная Двина своим южным рукавом впадает в Белое море, этот город как бы принял эстафету истории от тех древних русских поселений, которые возникли здесь уже в XI веке, как составная часть громадного края, сыгравшего исключительно важную роль в развитии Русского государства, – Поморья, Двинской Земли или Заволочья.

Попробуем же пройти по этому многовековому пути. На нем мы неизбежно встретимся с историческими параллелями и аналогиями, с той перекличкой времен, которая, при всей ее условности, интересна и поучительна.

Автор, не являясь профессионалом-историком, ни в коей мере не претендует на какие-либо исторические обобщения. Его задача, как краеведа-любителя, значительно скромнее – познакомить читателя с прошлым близкого каждому сердцу северодвинца уголка родной земли, освоенного трудами наших предков. Знать это прошлое, как представляется автору, – дело каждого уважающего себя человека.

ОТ ВИКИНГОВ ДО НОВГОРОДЦЕВ

Английский король Альфред Великий (872–900 гг.), при котором был составлен общеанглийский сборник законов и часть “Англосаксонской” хроники”, питал особую любовь к географии. Он повелел перевести с латинского на древнеанглийский язык историко-географические разделы сочинения священника из испанской Террагоны Павла Орозия “Семь книг против язычников”. И собственноручно сопроводил их описанием плаваний двух норвежских викингов: Оттара – вокруг Северной оконечности Скандинавского полуострова в цветущую торговую страну Биармию, и Вульфстана по Балтийскому морю на восток до устья Вислы. Сведения о них король подчерпнул из путевых журналов, переданных ему норман\с. 8\скими мореплавателями. Этот труд Альфреда Великого представляет большую научную ценность, а для нас, живущих на этой северной земле, еще и особый интерес.

Плывя на восток из северной Норвегии (район нынешнего Тромсе), Оттар на десятый день пути «должен был ждать прямого северного ветра, потому что, то ли берег сворачивал прямо на юг, то ли море врезалось в берег, он не знал. И поплыл он оттуда прямо на юг вдоль берега, сколько смог проплыть за пять дней. И там большая река вела внутрь земли. Тогда вошли они в эту реку, но не осмелились плыть по ней, боясь нападения со стороны местных жителей, ибо земля эта была заселена по одной стороне реки».

Вероятное время плавания Оттара, принадлежавшего к норманской племенной знати, – 870–890 гг. Подавляющее большинство исследователей считают, что узкие быстроходные с сильно загнутыми оконечностями парусно-гребные корабли Оттара – драккары, прекрасно сохранившиеся образцы которых демонстрируют ныне в музеях Осло и Копенгагена, действительно вошли в Белое море. Что касается “большой реки”, то здесь мнения ученых разделились – кроме Северной Двины ею могла быть одна из рек Кандалакшского залива (например, Варзуга).

Где же находилась страна Биармия, легенды о сказочном богатстве которой продолжают волновать умы ученых до сих пор? Некоторые исследователи считают, что под скандинавским словом “Биармия” следует понимать “Великую Пермию” русских летописей, занимавшую северо-восточную часть Приуралья. Такого же мнения придерживался и М. В. Ломоносов. В своей “Древней Российской истории” он писал: “Пермия, кою они (скандинавы, – Л. Ш.) Биармией называют, далече простиралась от Белого моря вверх, около Двины реки…". Другие помещают Биармию на Кольском полуострове, третьи относят к ней самый север Скандинавии между Варангер-фиордом и Кольским заливом и т. д. В пользу двух последних предположений приводят такой довод: Оттар назвал встреченных им людей "Boermes", что на древнегерманском языке означает “береговые люди”, а саму местность “Вегме”, то есть “Береговой полосой”.

По всей вероятности, понятие “Биармия” распространялось и на север Скандинавии, и на Кольский полуостров, и на земли, расположенные к юго-востоку от Белого моря, – на все территории северо-востока Европы, которые тогдашним западноевропейцам были мало знакомы.

\с. 9\ Но какие бы гипотезы ни строились о месторасположении Биармии и происхождении ее жителей – биармийцев, хроника короля Альфреда бесспорно свидетельствует о том, что уже в те далекие времена побережье Белого моря и берега впадающих в него рек были заселены.

Плавание Оттара открыло скандинавам дорогу в эти края. Об их многочисленных походах рассказывается в сагах, этих замечательных произведениях норвежского фольклора, сохраняющих в своей основе географические, этнографические и исторические свидетельства той эпохи. Но не всегда, как мы увидим в дальнейшем, морские пришельцы прибывали к беломорским берегам с мирными целями…

Первым русским людям, появившимся на европейском Севере нашей страны, как полагают, в XI веке, пришлось столкнуться не со сказочными биармийцами, а с вполне реальными кочевниками и полукочевниками, принадлежавшими к конгломерату угро-финских племен и занимавшими обширную территорию от берегов Ботнического залива до предгорий Урала.

Е. К. Огородников рисует следующую картину расположения древних чудских племен: Емь – по северным берегам Финского залива; Сум – на северо-западе от Еми, по восточному берегу Ботнического залива; Карелы – на восток от Еми, между озерами Ладожским, Онежским вплоть до берегов Белого моря; Заволоцкая чудь – на восток от карел, по рекам Онеге и Двине; Пермь – на юго-восток от Чуди, по Двине, по верховьям Камы; Печера – на север от Перми, по реке Печоре; Югра и Самоядь – на северо-восток от Печеры к Уральским горам, и даже за ними, до Лукоморья, то есть до берега Ледовитого океана.

Одно из таких племен – карелы в своем сложном движении с Запада на восток и обратно, совершавшемся под натиском других племен, в XI–XIII веках осело на некоторое время на южном побережье Белого моря, занимаясь охотой, морским промыслом и рыбной ловлей.

Отзвук того времени дошел до нас в названии монастыря, сыгравшего немаловажную роль в освоении нашими предками этого края, – это Николо-Корельский, к многовековой и далеко не однозначной истории которого мы будем в дальнейшем неоднократно обращаться. Из четырех устьев Северной Двины хорошо знакомое нам Никольское долгое время называлось Карельским. Это название \с. 10\ встречается на картах вплоть до XVII века. Тогда же Карельским именовался и Летний берег Белого моря.

Целеустремленное и планомерное заселение северных земель русскими связано с деятельностью Новгорода Великого, который в ХII–XV веках создал феодальное государство – Новгородскую республику. Уже в первый год своего существования (1137) это государство в Уставе новгородского князя Святослава Олеговича перечислило большинство северных территорий как подвластные ему земли. А начиная с 1264 года во всех договорных грамотах новгородцев с князьями, приглашаемыми для ведения военных дел, оговаривалось: “А се волости новгородские: Вологда, Заволочие, Печера…”.

Движение новгородцев на Север было обусловлено острой экономической необходимостью. Могущество “господина Великого Новгорода”, где скрещивались торговые пути между Востоком и Западом, основывалось на торговле. Самым ценным и дорогим предметом торга были русские меха, высоко ценившиеся в Европе. Большим спросом пользовался и “рыбий зуб” – моржовые клыки. Снаряженные боярами отряды служилых людей на легких плоскодонных парусно-гребных судах – “ушкуях”, двигаясь на север по системе рек и озер, этим древним дорогам, созданным самой природой, преодолевая сухопутные участки волоком, в конце концов вышли в Белое море. Возможные маршруты этого пути: от Каргополя по реке Онеге, по рекам Емце и Северной Двине, по трассе нынешнего Беломоро-Балтийского канала.

Плывя вдоль беломорского побережья, новгородцы находили удобные для стоянки бухты, входили в устья впадающих в море рек и ocновывали здесь промысловые поселения, которые становились собственностью (вотчиной) пославшего их боярина. Вслед за боярскими дружинниками двинулись на Север и крестьяне Новгорода и центра страны, спасаясь от усилившегося крепостного гнета и татарских набегов. От первых русских поселений на морском берегу или на рыбной реке во все стороны начинали распространяться деревни пахотной (“орамной”) земли, соляные варницы, семужьи “заколы”.

Так, по всей вероятности, возникли близко расположенные к нам населенные пункты: Луда, Уна, Ненокса, Сюзьма, Солза, Кудьма и др.

Немалую роль в освоении северных земель сыграли монастыри. Известный русский историк В. О. Ключевский, анализируя этот \с. 11\ процесс, писал: “Монах и крестьянин были попутчиками, шедшими рядом, либо один впереди другого”.

Уже к началу XV века все побережье Белого моря, и особенно южный (Летний) берег Двинской губы, было унизано русскими поселениями, зависимыми от бояр и частично от монастырей.

Коренные жители Беломорья встретили русских пришельцев без особой враждебности. За несколько веков мирного сосуществования часть чудских племен полностью растворилась в среде русских, являющихся носителями более высокой культуры. Другая часть откочевала в глубь побережья. М. В. Ломоносов считал, что среди этнических элементов, принимавших участие в формировании русского народа, угро-финским племенам принадлежит особая роль. В своей “Древней Российской истории” он писал: «Многие области, которые… чудским народом были, после славянами наполнились. Чуди часть с ними соединилась…».

Что касается карелов, живших на нынешнем Летнем берегу Белого моря, некоторая их часть передвинулась на запад, в район теперешней Карелии, но часть осталась на побережье, образовав прослойку так называемых “корельских детей” (по терминологии грамот Соловецкого монастыря).

Успехи освоения громадного северного края простыми русскими людьми были использованы узким кругом фактических правителей Новгорода – боярами, захватившими наиболее важные в промысловом и промышленном отношениях земли Поморья и превратившими их в свои наследственные владения – “вотчины” и “дедины”. Образовавшиеся здесь крупные землевладения состояли из мелких единиц, разбросанных на больших расстояниях и управляемых из Новгорода.

Среди новгородской знати выделялся род бояр Борецких, из среды которых неоднократно избирались посадники – правители Новгорода.. Могущество этой семьи основывалось на богатейших владениях в Поморье. К началу ХУ века Борецкие владели сплошным пространством по всему побережью Белого моря на запад от Двинского устья, в том числе Неноксой, Сумским посадом, устьем реки Выг, Кемью. Из близлежайших 1)Так в оригинале – прим. Андрущенко. к нам мест Борецким принадлежали земли вдоль реки Кудима (нынешняя Кудьма) и по Малокурье последняя, как представляется, это хорошо известная северодвинцам протока Северной Двины, именуемая “Корытки”).

В памяти народа до сих пор живут легенды об этом влиятельном \с. 12\ роде. Так, археологическая экспедиция из Ленинграда, побывав в 1971 году в селе Игнатьевском на Двине (бывшее Борок), записала со слов местных жителей предание о том, что уроженкой Борков была знаменитая представительница этого рода Марфа Борецкая, широко известная в русской истории и литературе под именем Марфы-посадницы.

С именем Марфы Борецкой связывают и покровительство возникшему одним из первых в Беломорском крае “монастырю на взморье” – Николо-Корельскому.

МОНАСТЫРЬ У МОРЯ

История появления монастырей на Беломорском Севере восходит к XII веку, когда, как полагают, на правом берегу Северной Двины в 40–50 километрах от впадения ее в Белое море, на урочище Пур-Наволок была основана Михайло-Архангельская монашеская обитель. В течение длительного времени этот монастырь, ставший впоследствии (в 1584 году) композиционным центром нового города – Архангельска, был единственным во всем крае.

В XIV, особенно в XV веках количество монастырей в Поморье растет. Это время вообще характерно тем, что центр монастырского строительства из средней полосы страны переместился на Север, в необжитые или малообжитые места, в глушь, в “пустыни”, где возникло 94 монастыря. Это было обусловлено многими причинами, главной из которых было отсутствие в центре свободных земель. Движение иноков в суровый поморский край шло, несомненно, на волне народного заселения Севера. Разные люди отправились в “пустыни”. Были среди них и такие, которые жаждали “тишины и душевного уединения”. Некоторые принимали монашеский сан по воле властей или родственников. Но многие искали в отдаленных обителях спасения от тягот эксплуатации. Это признавалось в официальной истории русской церкви, где сказано: “Случалось, что иноки заботились об устроении себе отдельной пустыни для того, чтобы жить по своей воле, не подчиняясь никаким монастырским правилам”.

Монахам-первопроходцам нельзя отказать в предприимчивости и настойчивости. Деревянные строения “пустыней” возникали вблизи лучших рыболовных угодий, соляных промыслов, которые постепенно попадали под их власть. Вокруг монастыря – “пустыни” образовывались крестьянские селения, составлявшие с ним один при\ с.13\ход. На первых порах крестьяне видели в монастыре защитника и приют на старости лет, но со временем в деятельности северных монастырей все больше и больше стало проявляться общее для монaxoв стремление овладеть крестьянскими землями, закабалить и заставить работать на себя крестьян. И в этом они находили полную поддержку сначала новгородских бояр, затем московских князей и царей, чьи вклады стали основой крупных монастырских землевладений.

В XV–XVI веках многие монастыри обосновались на побережье Белого моря – в Унской губе и Кандалакшском заливе, на Соловецком архипелаге (1436 г.), в устье Колы и в Печенгской губе на Мурманском берегу (1547 г.). Но самым первым среди “морских” монастырей Севера по времени своего основания считается Николо-Корельский.

Первое летописное упоминание о Николо-Корельском монастыре относится к 1419 году и связано с печальным событием – разбойничьим нападением скандинавов на беломорские берега.

Нужно отметить, что начиная с X века походы викингов в Белое море с целью грабежа и разбоя были обыденным делом. Норвежские саги подробно повествуют о “подвигах” на беломорском побережье и в устье Северной Двины многих морских разбойников, носивших характерные имена, такие, как Эйрик Красная Секира, Харальд Серый Плащ, Торер Собака и другие. Не брезговали набегами на богатый край и дружинники норвежских королей, а впоследствии и шведы, благо никакого отпора от совершенно невоинственного коренного чудского населения они не получали.

Но дело совсем изменилось, когда в крае появились русские. Они не только успешно отражали нападения заморских пришельцев, но нередко сами переходили в наступление, совершая походы на Норвегию. Для защиты своей территории норвежцы были вынуждены иыстроить на севере страны в 1307 году крепость Вардехус, в старину называвшуюся поморами Варгаевым (теперешний город Варде)…

Об одном из эпизодов этой длительной борьбы в Двинской летописи говорится так: “Николаевский Корельский монастырь Мурмане (норвежцы, – Л. Ш.) пришедши в числе 600 войною с моря в бусах и шнеках (небольшие парусно-гребные скандинавские суда, – Л. Ш.) в 1419 году пожгли и чернцов посекли”. Следовательно, в 1419 году монастырь, расположенный “не далее как в двух верстах \с. 14\ от самого Белого моря”, как сказано в его официальном “Описании”, уже существовал.

О времени основания монастыря в этом же “Описании”, относящемся к середине XIX века, повествуется туманно, витиевато: “Когда, кем и по какому побуждению или случаю и с чьего благословения построен был Николаевский Корельский монастырь, сего как древле – более нежели за целое столетие перед сим (то есть в середине XVIII века, – Л. Ш.) при бывшем нарочитом изыскании не открыто, так и ныне по хранящимся в монастыре актам невозможно было открыть, за неоднократным погорением монастыря с его имуществом и архивными делами”.

Подход к вопросу церковного историографа здесь ясен – отнести дату зарождения монастыря как можно дальше в глубь веков. Но большинство исследователей считают, что годом основания монастыря нужно считать 1410, а его основателем “преподобного Евфимия”. О последнем известно только, что этот монах жил среди “корельских детей” на Летнем берегу и “просвещал” их, то есть обращал в христианство.

Свое главное и первое название монастырь получил в честь Святого Николая, пользовавшегося на Севере большой популярностью и считавшегося покровителем всех мореходов, охотников ирыбаков. Еще в начале XX века при отправлении в море икона Св. Николая помещалась на корме всех поморских судов. Хотя в море приходилось рассчитывать прежде всего на собственные силы и умение, поморы говаривали и так: “Помогает ли когда Никола? Кто знает, все же увери шость укрепит. Это по старинке мы. Надея стародавня”.

Не приходится сомневаться, что Николо-Корельский монастырь являлся древнейшим центром освоения русским населением беломорского побережья и прилегающих к нему районов. С самого начала своего существования монастырь имел также и оборонно-стратегическое значение, и нападение на него норвежцев в 1419 году не было случайным. В результате этого нападения монастырь был совершен, но разорен и оставался заброшенным вплоть до 1471 года.

Восстановление Николо-Корельского монастыря в 1471 году, согласно народному преданию и официальной церковной версии, было осуществлено Марфой Борецкой, вдовой новгородского посадника Исаака Борецкого, оставившей яркий след в русской истории.

Это было время, когда многолетняя борьба между Москвой, стремившейся объединить все русские земли в единое государство, и \с. 15\ Новгородом, пытавшимся отстоять свою боярскую независимость, иступила в свою заключительную фазу. Ареной этой ожесточенной борьбы было и “златокипящее” Заволочье, которое Новгород хотел но что бы то ни стало отстоять как основу своего экономического и политического могущества.

Марфа Борецкая возглавила антимосковскую оппозицию новгородского боярства, всячески противившегося, вопреки воле народных масс, объединению с Москвой. Ее дом в Новгороде был местом бурных сходок и центром всех антимосковских интриг, в которых активно выступала и сама посадница, “вековечная супротивница”, отличавшаяся неистовым характером, и ее сыновья Дмитрий и Федор.

В 1471 году сыновья Марфы от первого брака Антон и Феликс были посланы матерью для осмотра обширных владений Борецких на берегу Белого моря. В конце этой поездки при подходе к Никольскому устью Северной Двины братья погибли в море при обстоятельствах, о которых в предании умалчивается. Может быть, разыгралась буря, может, обманул ложный прилив “маниха” (хорошо известная ныне неправильность приливного течения моря в нашем районе), но только лишь на двенадцатые сутки тела братьев были иыброшены волнами на берег как раз в месте заброшенного монастыря. Они были здесь же погребены, и “на гробах детей своих” Марфа повелела поставить монастырь с церковью “во имя Святого Николая”.

Тогда же Марфа одарила монастырь первыми вотчинами, сенокосными лугами, рыбными тонями и солеварнями. В ее дарственной грамоте – “крепости харатейной со свинцовыми печатями” – перечислены хорошо знакомые нам ныне места – подтверждение того, что в XV веке поселения там уже существовали: “А дала в дом Святого Николы… на Лявле острове село да в Конечных два села и по Малокурье пожни и рыбные ловища, а по церковной стороне и до Кудмы и вверх по Кудме и до озера и в Неноксе место за сенником и днорища и полянка… а кто се рукописание нарушит… сужуся с ним перед Богом в день Страшного Суда…".

Впрочем, в подлинности этой грамоты существует сильное сомнение, так как впоследствии монахи могли предъявить только “списки” с нее, то есть копии, ссылаясь на пожар 1798 года. Известный русский писатель, путешественник и этнограф второй половины Х1Хвека С. В. Максимов, посетивший монастырь в 1857 году, \с. 16\ в своей замечательной книге “Год на Севере” приводит мнение “скептиков… которые почитают ее (грамоту, – Л. Ш.) подложного, но неловкою подделкой корыстолюбивых монахов”.

… В отношении сохранившегося архива Николо-Корельского монастыря, накопленного за более чем 500-летнюю его историю, вообще нужно сказать, что он, как и архивы других северных обителей, представляет большую научную ценность. Хотя, как утверждает монастырский летописец, самые древние документы были забраны “изыскателями древностей Г. Свиньиным и П. Строевым”, но в руках монахов было сосредоточено большое количество подлинных старинных документов: рукописей, царских грамот, дарственных, купчих и т. д. Не нужно забывать, что в течение многих лет монастырь был единственным очагом грамотности во всей обширной округе. Ныне часть документов этого собрания находится в Ленинградском отделе Института истории АН (ЛОИИ), другая часть – в Архангельском областном архиве (ГААО) и широко используется в исторических исследованиях наших ученых…

Образ неистовой Марфы сопровождал Николо-Корельский монастырь во все времена его существования: при зарождении (как мы видели), в период расцвета, приходящийся на вторую половину XVII века, и в период последовавшего за ним упадка. Дело доходило до курьезов. Среди прочих атрибутов культа своей древней покровительницы монахи еще в середине XIX века демонстрировали якобы прижизненный портрет Марфы, совершенно игнорируя тот факт, что в то время светская живопись на Руси не была распространена.

Путешественник А. Михайлов, посетивший Николо-Корельский монастырь в 1856 году, так описывает свое впечатление от портрета Марфы Посадницы: “К сожалению, он (портрет, – Л. Ш.) подновлен в последнее время, а потому более или менее теряет цвет и значение как древность. Несмотря на то, невольно останавливаешься перед ним и долго всматриваешься в строгие, мужественные черты лица знаменитой посадницы. Черные, выразительные глаза ее блестят огнем энергии, а тонкие и красиво очерченные губы обличают в ней женщину характера твердого и воли непреклонной. Художник изобразил ее в земной одежде: на голове чебак, опушенный соболем; из-под откинутой шубки виднеется худощавая рука, покоящаяся на пояске”.

Поставленная ею церковь Святого Николая действительно существовала. В известной писцовой книге Мирона Вельяминова \с. 17\ (1622 г.) при описании монастыря упоминается “церковь Николая Чудотворца, древяна верх”.

Что же касается утонувших детей Марфы Борецкой, то некоторые первостроители нашего города помнят отдельную часовенку вблизи основного монастырского здания, сооруженную, как указывалось в упомянутом выше “Описании”, над их гробницей…

Это было время, когда от стен древнего монастыря началось строительство нового промышленного города, символизирующего собой совершенно иную историческую эпоху и одновременно преемственность многовекового процесса освоения Беломорья русским пародом.

В ЕДИНОМ МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ

Более 100 лет длилось соперничество между Москвой и Новгородом за обладание Заволочьем. Для Москвы, боровшейся за объединение всех русских земель в единое государство и ликвидацию раздробленности Руси, Двинская земля представляла интерес не только с политической и экономической точек зрения, но и как выход в открытое море.

В 1397 году московскому князю Василию I, сыну Дмитрия Донского, удалось овладеть Двинскою землей, но в следующем, 1938 2)Так в оригинале – прим. Андрущенко. году, новгородцы отбили ее. Однако наступление Москвы на Север продолжалось целеустремленно и планомерно. В 1435 году под власть московского князя подпала Вологда, в следующем году – Устюг. Это давало возможность свободного проникновения в низов